Кризисы у мужчин: как проявляются и что делать

Кризисный возраст у мужчин не имеет чётких границ: переоценка ценностей может начаться и в 25, и в 30, и в 35 лет, а у кого-то — гораздо позже.

Разбираемся, как кризис проявляется у мужчин, где искать новые опоры и смыслы и как в этом может помочь психотерапия.

«И тогда, не дожив десяти лет до сорока девяти, я вдруг осознал, что преждевременно треснул», — так описывал Фицджеральд свой душевный Crack-Up.

Образ треснувшего Я метафорично вписывается в кризис любого человека, но для мужчины эта трещина проходит по очень чувствительной зоне — способности действовать. Мужское представление о себе ведь вообще очень тесно связано с глаголом «делать». Даже мужская сексуальность определяет себя через «я могу» или «я не могу».

Поэтому, когда что-то в жизни начинает трещать по швам, привычным решением обычно становится именно действие. Приложить больше усилий, заработать больше денег, придумать новый план и начать его воплощать. Пока можно что-то сделать, сохраняется и привычная уверенность в собственном «могу».

Но случается и так, что действие больше не работает или становится невозможным. То, что раньше получалось автоматически, теперь требует огромных усилий, а то, что прежде приносило облегчение, больше не облегчает. И тут у мужчины может возникнуть очень неудобный вопрос: если я привык определять себя по тому, что я могу, — кем я становлюсь в тот момент, когда я больше не могу? Очень кризисная зона. 

Кстати, до этого вопроса можно довольно долго не доходить. Привычка действовать позволяет не замечать пределов собственных возможностей. Фицджеральд писал: «Я вдруг осознал, что два года жил в кредит, растрачивая ресурсы, которых у меня не было, — что я заложил себя физически и духовно до самого предела». Жить в кредит у собственных ресурсов тоже можно очень долго, постоянно оставаясь в отрицательном балансе. Продолжать работать, когда работа давно не приносит удовлетворения; оставаться тем, на кого можно положиться, когда самому уже очень хочется на кого-нибудь опереться.

Чем привычнее отвечать на трудность действием, тем дольше кризис внутри может выглядеть вполне благополучной жизнью снаружи.

Джеймс Холлис, много исследовавший в своих книгах мужскую психологию, приводит образ человека, который всю жизнь карабкался по лестнице и, добравшись до вершины, обнаружил, что она была приставлена не к той стене. Но есть и куда более тревожное открытие: стена была той. Например, мужчина действительно хотел этой профессии, отношений с этой женщиной, этого статуса или образа жизни. Двадцать, десять или пять лет назад он многое отдал бы, чтобы проснуться однажды внутри своей сегодняшней жизни. И эти планы и мечты — всё правда. Просто мужчина, который когда-то поставил лестницу, и мужчина, который теперь стоит наверху, уже немного разные люди.

В кризисе мы часто сталкиваемся с этим расхождением: жизнь, которую я выбирал тогда, больше не очень совпадает со мной сегодняшним. И тогда приходится заново разбираться не только в том, чего я теперь хочу, но и в том, почему когда-то хотелось именно этого. И какое место в этих желаниях занимало представление о том, каким человеком и каким мужчиной нужно быть.

Но некоторые условия, на которых когда-то удалось почувствовать себя достаточно хорошим мужчиной, оказываются удивительно стойкими. И именно из них часто и складывается незаметный договор с самим собой: я хорошо к себе отношусь, пока я…

Кризис может начаться не только из-за самой потери, но и потому, что вместе с ней нарушается одно из условий этого внутреннего договора. Потерять работу — значит лишиться не только должности и денег, но и ощущения собственного веса, превосходства над другими или, к примеру, над собственным отцом. Измена любимой женщины ранит не только потерей доверия или отношений. Вместе с ними может пошатнуться и что-то прежде очевидное в представлении о себе: я мужчина, которого выбирают.

Именно поэтому некоторые события переживаются как нарциссическая травма: реальность повреждает не только самооценку, но и что-то в прежнем знании о себе. И к боли утраты присоединяется стыд, растерянность — и стыд уже за эту растерянность.

Обычно в такие моменты хочется быстрее восстановить прежнее Я: найти новую работу, заработать больше денег, запустить новый проект, снова оказаться выбранным. Вернуть не только потерянное — вернуть себе себя того.

Быстрое действие позволяет отложить встречу с очень ранящей мыслью: прежнего себя не всегда можно восстановить вместе с прежними обстоятельствами. А иногда обстоятельства восстановить можно, а себя прежнего — нет.

От отца сын наследует не только то, каким тот был, но и то, каким отец так и не стал. Отец едва сводил концы с концами — и сын строит жизнь вокруг необходимости никогда ни в чём не нуждаться. Отец казался сыну слабым — и собственная слабость оказывается непереносимой и унижающей.

Можно построить всю жизнь вокруг решения никогда не быть похожим на своего отца и именно таким образом продолжать ориентироваться на него.

Холлис предлагает мужчинам очень непростой вопрос: в чём заключается непрожитая жизнь моего отца — и не пытаюсь ли я каким-то образом прожить её за него?

Некоторые вопросы к отцу вообще возникают только тогда, когда задать их уже невозможно. Мужчина сам становится отцом, смотрит на своего сына и чувствует, насколько просто ему сейчас обнять его, сказать, что он им гордится, — а вместе с этим понимает, как сильно когда-то нуждался в этих объятиях и словах сам. И иногда возникает совсем странный и страшный вопрос: отец, я столько лет пытался тебе что-то доказать, а ты вообще знал, что мы соревнуемся?

И снова знакомый парадокс: мужественность строится не только вокруг того, каким нужно стать, но и вокруг того, каким ни в коем случае нельзя стать.

Кризис вообще нередко возвращает мужчину именно туда, откуда он когда-то так старательно стремился уйти. Не буквально к матери, конечно, а к состоянию зависимости от другого и собственной неспособности самому изменить происходящее.

Умирает отец, рушатся отношения, заболевает ребёнок, меняется тело. Привычное действие не даёт результата, и некоторые вещи невозможно исправить усилием. Потерю приходится оплакивать, неопределённость выдерживать, а помощь — принимать. То есть оставаться затронутым тем, с чем пока ничего нельзя сделать.

Здесь снова вспоминается треснувшая тарелка Фицджеральда. Она остаётся в хозяйстве, но уже требует другого обращения: её нельзя греть на плите, мыть вместе с остальной посудой или выставлять перед гостями. А сам кризис Фицджеральд описывает почти без надежды на быстрый выход: «В настоящую тёмную ночь души всегда три часа ночи, день за днём».

Но вернуть себя «обратно» — сложное направление. Кого именно нужно вернуть? Мужчину, который мог работать по двенадцать часов и почти не чувствовать усталости? Того, кому было необходимо восхищение, чтобы хорошо относиться к себе? Того, кто никогда ни в ком особенно не нуждался?

В кризисе обнаруживается вопрос, который в благополучные времена мы себе не задаём: на каких условиях я вообще согласен хорошо к себе относиться?

Могу ли я хорошо относиться к себе, пока растерян и не справляюсь? Почему собственная беспомощность вызывает такую злость? Могу ли поверить, что мой партнёр продолжает любить меня, когда я сам себе не нравлюсь? И могу ли я сам продолжать любить тех, кто помогал мне и видел меня слабым?

Помощь слишком отчётливо обнаруживает собственную беспомощность, а сочувствие и поддержка иногда переживаются почти как унижение.

В терапии не обязательно спешить избавляться от этой злости или учиться «правильно принимать поддержку». Интереснее понять, что именно делает поддержку настолько невыносимой. И здесь может обнаружиться ещё одна тяжёлая вещь: каким я должен быть человеком, чтобы считать себя достойным любви?

Если собственная ценность всегда была связана с силой, легко перенести эту логику и на чужую любовь: я нужен, пока я выдерживаю и справляюсь. Пока не обременяю других своей растерянностью — могу рассчитывать на их любовь. И отдельный кризисный опыт — это, например, обнаружить, что близкие почему-то не уходят тогда, когда самому хочется от себя уйти.

Аккуратно разделить своё и чужое едва ли получится: мы вообще становимся собой из очень большого количества чужого. Но можно со временем узнать, что в прежнем образе себя всё ещё живое и собственное, а что приходится поддерживать почти атлантовыми усилиями только потому, что без этого страшно не узнать себя вовсе.

И, может быть, не обязательно сразу знать, кто я теперь и чего хочу — хотя именно с таким запросом мужчины часто приходят в психотерапию. Какое-то время можно просто оставаться рядом с этими вопросами, не собирая себя слишком быстро в очередную убедительную версию. Не торопясь снова стать кем-то знакомым самому себе. 

Кстати, Фицджеральд тоже не искал выход в возвращении к прежнему себе. Способность видеть безнадёжность положения и одновременно сохранять решимость сделать всё иначе он называл «тестом первоклассного ума». В кризисе часть прежней жизни действительно может закончиться, какие-то возможности — оказаться потерянными, а прежний образ себя — невосстановимым. 

И, может быть, вообще не всякую трещину стоит заделывать.

Треснувшая тарелка Фицджеральда, может, уже и не выдержит прежнего жара. Но она всё ещё «сгодится, чтобы держать крекеры поздно ночью».