Три года назад я пережила самое болезненное расставание в своей жизни. Настолько болезненное, что буквально чувствовала его телесно: болело сердце, слёзы текли три месяца подряд — каждый день. Как будто я оплакивала не конкретного человека — а все расставания, которые не удалось прожить по-настоящему. Всё вытесненное вдруг вернулось и потребовало внимания.
Подруги советовали «быстрее перевернуть страницу», пытались объяснить поведение моего бывшего, строили гипотезы — предлагали миллион интерпретаций случившегося. Я и сама разложила на молекулы наши типы личности, копнула в детство — нашла с десяток ОЧЕНЬ ЛОГИЧНЫХ причин, почему же расставание всё-таки произошло, и могла найти ещё столько же.
Разумеется, каждую неделю мы обсуждали это с терапевтом, но одна сессия запомнилась мне больше других. Я пришла в кабинет (тогда мы работали очно), села на диван. Я не могла говорить и просто плакала.
— Вам больно, — сказал терапевт.
Я заплакала ещё сильнее. Это был первый человек, который признал мою боль и увидел меня в ней. Интересно, что эти два слова, сказанные вместо приветствия в самом начале сессии, я помню в нашей с ним работе лучше всех инсайтов. Ни удачные интерпретации, ни экскурсы в детство, ни точные вопросы — а простое свидетельствование.
Когда-то я сама училась на терапевта, и первые два месяца учебы были посвящены эмпатии. Мне казалось, и так всё понятно — зачем тратить на это столько времени? Хотелось поскорее перейти «к сути» — к анализу. Однажды я спросила преподавателя:
— А что если заниматься только анализом — без эмпатии?
— Тогда получится не терапевтический сеанс, а философский разговор, — ответила она.
Этот философский разговор я веду с собой всю жизнь: блестяще анализирую чувства — и совершенно не умею их выдерживать. Мне всегда было важно РАЗОБРАТЬСЯ: понять, что именно я чувствую, почему, откуда это взялось (привет остальным ветеранам самоанализа!).
Как будто если найти правильное объяснение, чувство утихнет. Такая привычная защита: не чувствовать, а интерпретировать. Объяснять себе жизнь — вместо того, чтобы в ней быть.
Примерно этим и занимались подруги, когда пытались меня поддержать: интерпретировали, давали советы, подбадривали — потому что настоящая эмпатия пугает. Чтобы разделять боль другого, надо быть в контакте с болью собственной. А если такого опыта не было — если никто не оставался рядом с нами, когда было по-настоящему плохо, — мы переносим это дальше. Мы не выдерживаем чужую боль и стараемся немедленно её «починить»: объяснить, рационализировать, дать совет. Не из равнодушия, а потому что не умеем иначе.
Но настоящая поддержка — не в точных формулировках и не в анализе, потому что боль не нуждается в объяснении, она хочет быть увиденной. И иногда самое важное — не объяснять, а оставаться рядом, не чинить, а присутствовать.
